В июне 2026 года в центре внимания оказалась история Асадулло Бобоева — таджикского оппозиционера, который бежал от преследований в Германию ещё в 2017 году. После долгого разбирательства власти ФРГ приняли решение депортировать его и его 19-летнего сына обратно в Таджикистан.
Суд отклонил все доводы защиты о том, что на родине им грозят преследования, и уже по прибытии в Душанбе Бобоева поместили в следственный изолятор. Правозащитные организации, включая Human Rights Watch, выразили серьёзную обеспокоенность, назвав это решение грубым нарушением принципа non-refoulement.
Бобоев стал уже четвёртым таджикским оппозиционером, депортированным из Германии с 2023 года; его предшественники получили на родине длительные тюремные сроки. Этот случай, казалось бы, должен был сплотить таджикских эмигрантов — общая угроза и уязвимость перед лицом государственных репрессий способны объединить кого угодно. Однако реальность оказалась обратной: таджикская оппозиция в изгнании всё глубже погружается в собственные дрязги, которые давно затмили борьбу с режимом Эмомали Рахмона.
Примечательно, что практически идентичный сценарий самоуничтожения разыгрывается и в среде российской политической эмиграции. Там, как и в случае с таджикскими оппозиционерами, внутренние распри подчас оказываются важнее, чем противостояние с общим врагом.
В декабре 2025 года разразился скандал, потрясший российские демократические круги: Владимир Кара-Мурза объявил о выходе из «Антивоенного комитета России» после того, как Гарри Каспаров в парижском ресторане обвинил его в том, что он «недостаточно отсидел», а его тюремное заключение было лишь «пиар-акцией».
Конфликт, начавшийся с личных оскорблений, быстро перерос в публичную борьбу за контроль над платформой российских демократических сил при ПАСЕ — по сути, за право говорить от имени всей оппозиции и распоряжаться международными ресурсами. Эта ссора нанесла серьёзный удар по доверию к российским демократическим инициативам, показав, что даже общая антивоенная позиция не в силах объединить людей с разными амбициями.
В таджикской среде схожие процессы зашли ещё дальше. В августе 2024 года лидер Движения реформ и развития Таджикистана (ДРРТ) Шарофиддин Гадоев публично обвинил руководство Национального альянса Таджикистана (НАТ) в диктатуре и создании культа личности. Его претензия была предметной: из 19 членов совета НАТ 13 были представителями Партии исламского возрождения Таджикистана (ПИВТ), что, по его словам, полностью парализовало принятие решений.
В ответ на ультиматум Гадоева исключили из коалиции, после чего его движение вышло из НАТ. Этот конфликт фактически расколол главную оппозиционную коалицию таджикских эмигрантов. Но на этом история не закончилась. В августе 2025 года в ПИВТ произошёл новый раскол: Мухаммадикбол Садриддин объявил о создании Движения «Реформаторы Таджикистана». А в январе 2026 года сразу трое молодых активистов — сыновья заключённых членов ПИВТ — вышли из партии, обвинив руководство в «недальновидности, управленческой слабости и неспособности адекватно реагировать на вызовы времени». Их критика была предельно конкретна: один указывал на закрытость процесса принятия решений и концентрацию власти в узком кругу лиц, другой — на слабую международную активность, третий охарактеризовал состояние партии как «идеологически застывшее и стратегически неопределённое».
Если взглянуть на эти две истории — российскую и таджикскую — становится очевидно, что эмиграция, вместо того чтобы стать объединяющим фактором, превращается в арену для ещё более ожесточённых битв, чем те, что остались на родине. В обоих случаях мы видим концентрацию власти в руках старых лидеров, обвинения в создании «культа личности» и отсутствии демократии внутри самой оппозиции, борьбу за влияние и ресурсы. Разница лишь в декорациях: в российской среде расколы часто связаны с отношением к войне в Украине, в таджикской — с идеологическими расхождениями, в частности, с отказом от политического ислама. Но суть от этого не меняется. Страх перед репрессиями, казалось бы, должен сплачивать, но на практике он лишь усиливает внутреннюю конкуренцию и недоверие. И пока оппозиционеры заняты выяснением отношений, их голоса становятся всё тише, а их влияние — всё меньше.
В конечном счёте, и таджикская, и российская оппозиция в изгнании рискуют превратиться в замкнутые кружки, где главное занятие — это бесконечные выяснения отношений. Их борьба с авторитарными режимами всё больше напоминает сражение с ветряными мельницами, а настоящая война, как это ни парадоксально, ведётся не с Кремлём или Душанбе, а друг с другом. И в этой войне, как показывает практика, проигравших оказывается значительно больше, чем победителей.
Ризван Набиев
